По базарной площади шёл полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагал рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом было тихо. На площади ни души. Только на одной стороне толпился народ.
— Чего вы тут? — строго спросил Очумелов, подходя к толпе.
Из середины выдвинулся человек в расстёгнутой жилетке, с взъерошенными волосами и покрасневшим лицом.
— Это меня, ваше благородие… собака укусила… — сказал он, показывая палец. — Я человек рабочий… мне этим пальцем работать надо… а она цап!
Из толпы вывели маленькую белую собачонку. Она дрожала и жалобно повизгивала.
— Чья собака? — нахмурился Очумелов. — Как смеют без присмотра собак держать? Я этого так не оставлю!
Толпа зашумела.
— Кажется, генерала Жигалова собачка, — сказал кто-то.
— Генерала? — переспросил Очумелов и вдруг смягчился. — Гм… Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Жарко что-то. Может, и не его собака. А палец-то у тебя, братец, сам, поди, гвоздём расцарапан?
Пострадавший растерянно замялся.
— Никак нет… она укусила…
— Ты, братец, сам виноват. Зачем дразнил? — строго сказал Очумелов.
Из толпы раздалось:
— Да нет, не генерала. У генерала большие псы, а эта маленькая.
— А, так это не генералова? — снова переменился Очумелов. — Тогда другое дело! Составить протокол! Уничтожить собаку!
Собачонка взвизгнула.
— Постойте, — снова сказал кто-то. — Да вроде как из генеральского двора выбежала.
Очумелов опять побледнел.
— Ах ты, Господи! Так что же вы сразу не сказали? Генералова, значит? Ну-ну… Надо бы разобраться. А ты чего палец выставляешь? Сам виноват, наверное…
И так продолжалось ещё несколько минут: всякий раз, когда менялось предположение о хозяине собаки, менялся и тон Очумелова — от грозного до угодливого.
Наконец выяснилось, что собака всё-таки принадлежит брату генерала. Очумелов поправил шинель, кашлянул и строго сказал пострадавшему:
— Пошёл отсюда! И впредь не клевещи на честных людей.
Толпа разошлась, а надзиратель продолжил путь, уже совершенно уверенный в своей правоте.